ЗА BCE ПРИХОДИТСЯ ПЛАТИТЬ

Темные тучи нависали над моей головой, когда я отправился с родителями в аэропорт. Я понимал, что мы видимся в последний раз перед многолетней разлукой, но резкие перемены, происшедшие за несколько часов до этого, полностью лишили меня - прославившегося не только большим носом, но и длинным языком - дара речи. Должно быть, отец устроился в Австралии очень неплохо, так как мы поехали не на автобусе, а в такси, втроем втиснувшись на заднее сиденье.

Маме хотелось сказать мне, как сильно она будет скучать. Мне хотелось заверить ее в том, что со мной все будет в порядке и она сможет мною гордиться. Отец тоже явно хотел высказать что-то в отношении складывающихся обстоятельств, но, мне кажется, он, как и я, почти онемел. Наконец отец прервал молчание. - Справишься сам здесь, в Гонконге? - спросил он. Я в очередной раз кивнул. Охваченная бурными чувствами, мама подалась вперед и попросила шофера такси остановиться. Резко затормозив, он свернул к обочине и крикнул, что мама напугала его до полусмерти и мы чуть не попали в аварию, - но она уже распахнула дверцу и выбралась наружу. Мы с отцом не понимали, что случилось, и, постояв секунду в растерянности, бросились за ней.

Мы увидели, как она пробирается сквозь толпу в своем пальто из легкой шерсти; в руках у нее был красный пакет с фруктами. Она с трудом забралась с ним в машину и смущенно вручила мне. Я взглянул на сумку, потом на маму, и тут во мне словно прорвалась плотина: я выпустил сумку, которая соскользнула на пол, и обнял маму, обхватив ее изо всех сил своих тонких детских рук. Ощутив мягкую тяжесть на плече, я понял, что это отец, дополнивший эту живописную сцену своими сдержанными чувствами.

Машина направлялась в аэропорт, а мы втроем все сидели в той же позе. Вынув из багажника мамины вещи, отец заплатил водителю и отпустил его. После этого мы бес- конечно долго стояли в очереди, затем прошла проверка бумаг и паспортов, после чего мы прошествовали по длинному светлому коридору до самых ворот летного поля. У мамы были очень тяжелые чемоданы, ведь ей пришлось упаковать все свои пожитки. Я сражался с двумя из них, а остальные нес отец; мы оба не разрешали маме прикоснуться даже к самой легкой сумке.

- Вот и все, Кон Сан, - сказал отец, когда мы присоединились к очереди незнакомых людей, летевших в Австралию. Хотя среди них были иностранцы, большую часть составляли китайцы: мужчины, женщины и даже маленькие дети, направлявшиеся на каникулы или к новой жизни в тех непривычных и незнакомых местах. Мама в последний раз обняла меня и сказала, что будет все время обо мне думать, наказала беречь себя и не расстраивать ее. Отец потрепал меня по голове и сунул мне в ладонь немного денег, сказав, что я могу купить себе билет на обзорную площадку аэродрома и посмотреть, как взлетит их самолет. Возможно, он предполагал, что я просто куплю на них конфет, но на этот раз мне такое и в голову не пришло.

Я смотрел вслед родителям, пока они не исчезли в воротах; мама на мгновение обернулась и улыбнулась мне, но в глазах у нее стояли слезы. Потом я, как одержимый, - сбивая с ног туристов и распугивая представительных людей, - помчался по коридору, чтобы успеть на обзорную площадку. Стоящий у турникета мужчина посмотрел на меня как на опасного душевнобольного, однако взял деньги и внимательно следил за мной, пока я поднимался по спиральной лестнице.

Я чувствовал себя очень странно - как будто в сердце у меня выросла каменная стена, загораживающая что-то очень нужное. Не знаю почему, но необходимость вовремя оказаться на обзорной площадке и увидеть взлет самолета с родителями внезапно стала для меня самой важной вещью на свете.

Задыхающийся и растрепанный, я поднялся на самый верх башни и успел заметить возвращающийся по взлетному полю автобус, который отвез маму и отца к самолету. На площадке больше никого не было; толстое окно с двойными рамами полностью заглушало рев моторов и визг резиновых колес. В полной тишине самолет разогнался по полосе, его передняя часть приподнялась, и, преодолевая силу тяготения, он оторвался от земли.

Он поднимался все выше, затем развернулся и исчез в облаках.

Только теперь я почувствовал, что все это время по моим щекам текут потоки слез.

Вместе с этой ревущей серебряной птицей исчезли мои последние связи с семьей и воспоминаниями, с простодушием и детством. В этом самолете остался целый мир - мир, которому я уже не принадлежал и которого никогда больше не увижу.

Что же я получил взамен?

Я прикоснулся к висящей на шее золотой цепочке, взвалил на плечо тяжелый пакет с фруктами и направился вниз по лестнице, в единственное место, которое я отныне мог считать своим домом, и к единственным людям, которых я теперь мог называть своей семьей. Когда я вернулся в школу, Учитель крепко сжал мое плечо и поздравил с возвраще- нием. Затем он приподнял на ладони подаренную золотую цепочку:

- В суете занятий ты можешь ее потерять, - сказал он. - Я положу ее в надежное место.

Так он и сделал. Место оказалось таким надежным, что с тех пор я ее никогда не видел.

Я вновь увидел маму лишь спустя долгие годы, когда стал взрослым, а она постарела: стала седой и еще более хрупкой, чем в расцвете сил. Мы поддерживали связь посредством редких писем и кассет, которые они с папой продолжали надиктовывать. У мамы не было образования, она была неграмотна, и потому я знал, что ее письма написаны чужой рукой. Однако эти письма становились для меня еще более дорогими, так как каждое такое послание означало, что она потратила свободное время на стирку или готовку для других, более образованных людей. Они записывали их под ее диктовку, а потом зачитывали ей вслух мои ответы, в которых я рассказывал о наших ребятах и разных случаях. Я вспоминал, как она плакала, когда я говорил об изнурительных тренировках и тех усилиях, которые мне приходилось прилагать, чтобы добиться необходимого для успеха мастерства Я никогда не рассказывал ей о побоях, о той "дисциплине", какую прививали мне Учитель и старшие братья, но знал, что ей об этом известно. Сидя в камере хранения под лестницей, ведущей в покои Учителя, я читал произнесенные ею слова, слушал записанный на пленку голос и тоже плакал, не пытаясь сдержать слезы, которые катились по моему лицу точно так же, как в тот день, на обзорной площадке аэропорта.

В письмах всегда было одно и то же: "Я очень скучаю, но ты уже большой мальчик. Слушайся Учителя. Веди себя хорошо. Старайся соблюдать чистоту и хорошо питайся". Но в этих простых словах сверкало ее сердце, которое сотворяло мост через океан, соединявший наши потоки слез.

Взрослея и испытывая все меньше желания погружаться в свои чувства, я начал откладывать кассеты с ее голосом в сторону, обещая самому себе послушать их позже. Пленки скапливались в камере хранения, покрывались пылью, а я по-прежнему не находил для них времени. Однажды я обнаружил, что они исчезли. Я до сих пор не знаю, что с ними случилось. Эта часть истории моих отношений с родителями пропала навсегда Я сам виноват и всегда буду жалеть об этом.

Вернувшись в школу, я понял, что вступил на ее порог совсем иным человеком. То, что Учитель объявил о моем "усыновлении", не могло избавить меня от неприятностей, но все вокруг, казалось, переменилось. Так ли это? Быть может, это был просто утешительный жест матери перед отъездом? А вдруг все пойдет по-старому, останется нормальным - если только это можно называть нормой.

Я, как обычно, ошибался. Я вернулся к самому ужину, и ученики уже расселись за длинным столом, дожидаясь вечерней трапезы. За праздничным обедом все так наелись, что, казалось, проголодаются еще не скоро, но в Академии пища была такой драгоценностью, что, если такая возможность выдавалась, мы, будто рыбки в аквариуме, готовы были набивать животы, пока не лопнем. Нам слишком часто доводилось поститься, и мы не упускали шанса превратиться за столом в настоящих поросят.

Когда я подошел к своему обычному месту за столом, все взоры устремились на меня. - Юань Ло, - позвал Учитель. - Куда ты направился?

Я замер на полпути:

- Я собираюсь сесть за стол и поесть, Учитель.

- Ты мой названый сын, - напомнил он, - и отныне твое место - здесь.

Я, как зомби, побрел к стоящему рядом с Учителем стулу. Юань Лун сдвинулся в сторону и освободил мне место.

- Юань Лун, передай Юань Ло рыбу, - велел Учитель, вновь занявшись своей тарелкой.

Самый Старший Брат смотрел на меня так, словно хотел огреть меня блюдом по голове. Если бы об этом сняли мультфильм, его непременно изобразили бы с выходящим из ушей дымом. Однако Учитель сидел в каком-то метре от нас, и Юань Лун не смел и пальцем пошевелить, как бы ему ни хотелось сделать хоть что-нибудь - пнуть меня ногой под столом, резко толкнуть локтем или ткнуть мне в глаз палочкой для еды.

Разумеется, это еще больше злило его. Было удивительно приятно наблюдать за его отчаянием: он был похож на большую кастрюлю с рисом, из которой выбивается пар. Взяв с блюда лучший кусок - рыбью голову, - я набросился на еду, успев подумав, что без труда привыкну к положению приемного сына. Я не смог бы доставить Юань Луну большей муки, даже ударив его в лицо.

У нас все еще не было преподавателя, и потому Учитель объявил, что после ужина у нас будут специальные занятия, на которых мы наверстаем то, что было сегодня упущено. Когда я растянул ноги в разминке перед тренировкой, направлявшийся к своему месту в центре зала Юань Лун всем своим чудовищным весом обрушился мне на ногу. Я издал приглушенный вопль.

- Мы что, должны теперь вам кланяться, Ваше Высочество? - прошипел он сквозь зубы.

Похоже, ты уже считаешь себя принцем. Вот тебе моя дань! И это еще только начало. Скверные дела...

Тренировка началась.

- Сегодня мы посвятим занятие основным связкам движений и положениям тела, - сказал Учитель. Мы тихо застонали. Это была одна из труднейших граней китайской оперы: сложнейшие неподвижные позы, которые нередко следовало сохранять на протяжении нескольких минут. Иногда во время занятий, когда Учитель решал, что мы разленились, он выкрикивал: "Замри!" - и независимо от того, в какой позе ты пребывал в этот миг, нельзя было двигаться до второго сигнала Учителя. Тот незадачливый ученик, которому случалось пошевельнуться, мгновенно познавал цену недовольства Учителя мелькнувшая трость тут же поражала провинившуюся руку или ногу. Потеря равновесия влекла за собой еще более суровое наказание: поставив провинившегося на колени перед всем залом и спустив ему штаны, Учитель неспешно и резко хлестал его тростью. И, конечно же, все это время остальные должны были сохранять неподвижность.

Мы тихо выстроились рядами, настороженно ожидая того, что произойдет. Юань Лун, руководи учениками при выполнении основных связок движений,сказал Учитель и скрестил руки на груди; его орлиные глаза готовы были уловить малейшую оплошность.

- Начали! - заорал Самый Старший Брат. - По моему счету: раз, два, три, че- тыре! Удар рукой, поворот в сторону, удар рукой, разворот, удар ногой...

- Замри! - крикнул Учитель. Мы застыли с поднятыми в воздух ногами. Учитель медленно ходил вдоль рядов, пытаясь заметить признаки легкого движения. Тянулись секунды, минуты - наши лбы покрылись потом, колени слабели, но каким-то чудом всем удавалось стоять на одной ноге.

- Отлично! - наконец-то произнес Учитель. - Можно расслабиться. Всем, кроме Юань Ло. Остальные ученики облегченно опустили ноги на пол и перевели дух. Я сцепил зy- бы и оставался неподвижным. Сердце стучало, мышцы начинало сводить. Учитель с непроницаемым лицом стоял передо мной, не обращая никакого внимания на выражение моего лица, которое становилось все более жалобным. Затем он подозвал Юань Луна,

- Принеси-ка мне чайник, Юань Лун, - велел он. Самый Старший Брат кивнул и направился к кухне, двигаясь с необычной неторопливостью. К тому времени, когда он вернулся, мне уже казалось, что мой желудок свернулся кольцами, а левая нога, на которой я стоял, превратилась в сплошной комок боли.

Учитель налил себе чашку чаю и сделал глоток, с удовольствием подставляя лицо горячему пару.

Мне хотелось кричать.

- Ты - мой названый сын, и теперь тебе придется стать образцом для остальных учеников, - сказал он, опорожнив одну чашку чая и наливая себе вторую. - Когда твои братья и сестры тренируются, ты должен прилагать вдвое больше усилий. Когда они учатся, ты должен усваивать в два раза больше. Ты должен заставить меня гордиться тобой - именно этого я жду от своих детей.

Он подался вперед и осторожно установил чашку с чаем на мою ногу. Если прольешь хоть каплю, будешь наказан, - добавил Учитель. - Кстати, сынок при наказаниях ты будешь получать вдвое больше ударов.

Стоящий среди остальных учеников Юань Лун выглядел так, словно этот день был самым счастливым в его жизни.

Чашка упала и раскололась, расплескав по полу горячую жидкость.

Учитель пристально посмотрел на меня, разочарованно покачал головой и сделал знакомый жест своей тростью.

Необходимость опуститься на колени по крайней мере позволила моим ногам отдохнуть.

С той минуты дела обстояли все хуже и хуже. При выполнении стоек на руках Юань Квай был пойман при попытке передохнуть и получил два удара трости Учителя - по одному за каждую касающуюся стены ногу.

Затем Учитель приблизился ко мне. Я демонстрировал превосходную, ровненькую стойку... и получил четыре удара.

- Поскольку ты мой названый сын, каждая его ошибка - твоя ошибка, а его на- казание - твое наказание, - сказал Учитель. - Только от тебя зависит, сможешь ли ты стать для него хорошим примером.

Юань Лун не смог удержаться и громко расхохотался над моими мучениями. Учи- тель подошел и отвесил ему быстрый удар палкой.

После этого два удара получил я.

- Понимаешь, Юань Ло? - сказал Учитель. - Отныне, кого бы ни наказывали, будешь наказан и ты... правда, в два раза сильнее. Я хочу показать тебе, что такое бремя ответственности. Ты должен делиться со своими братьями и сестрами своими радостями, но в то же время и разделять их тяготы. Все могут отдохнуть!

На этот раз я и не надеялся, что слова Учителя относятся и ко мне. "Ноги ровно,- мысленно повторял я. - Руки прямо. Не раскачиваться. Ноги ровно, руки прямо..."