ТРУДНЫЕ УРОКИ

Казалось, характер Учителя Ю переменился в одну ночь. Перед моим "посвящением" он был для меня защитником и единственным другом - мы проводили вечера, попивая чай, похрустывая печеньем и беседуя на самую интересную для меня тему: обо мне самом. Однако после наказания я будто превратился в невидимку - я стал просто еще одной проблемой, решением которой были безжалостные тренировки, томительные нотации и периодические порки.

Я быстро научился внимательно присматриваться к другим ученикам. Я вставал, когда они вставали, и садился, когда садились они. Я повторял все то, что они говорили и делали. Это не только снижало вероятность того, что Учитель обратит на меня внимание и накажет, но и помогало создать между мной и моими новыми братьями и сестрами тесную связь. Я завел дружбу со многими младшими детьми, и даже злейшие враги, Юань Лун и Юань Тай, уже не делали из меня постоянной мишени для своих придирок.

Жизнь налаживалась. Она была тяжелой, но простой, и я постепенно привык к новому распорядку.

Вот каким был типичный день в Академии: в 5 часов утра нас будил Самый Старший Брат - сначала он кричал, а если мы не вскакивали сразу, резко встряхивал за плечо. Затем мы сворачивали и уносили свои одеяла и выходили на лестницу, которая поднималась вдоль стены здания к самой крыше. Стараясь поменьше шуметь, чтобы не потревожить тех, кто жил по соседству и еще спал, мы пробегали по крыше несколько кругов - просто для того, чтобы окончательно проснуться.

Все еще мокрые от пота после пробежки, мы спускались вниз к завтраку. Времени на то, чтобы умыться и привести себя в порядок, не было, так как, по теории Учителя, потребность сходить в туалет утром означала лишь то, что мы недостаточно энергично тренировались. По его словам, все лишние вещества должны покидать организм вместе с потом во время утренней пробежки... не зная этого, я совершил ошибку и попросился в туалет, что стоило мне десяти дополнительных кругов (честно говоря, лучше уж было обмочиться прямо в штаны, - но не дай Бог, чтобы об этом узнал Учитель).

Завтрак едва ли можно было назвать трапезой - просто миска с конги, жиденькой рисовой кашей. Идея заключалась в том, чтобы успокоить желудок обманчивой наполненностью, но при этом не наедаться до такой степени, чтобы это помешало тренировке, длившейся пять-шесть часов, в течение которых лишь изредка выдавалась возможность передохнуть. Занятия состояли из разминочных упражнений, тренировки ног, уроков боевых искусств и акробатики - мальчики и девочки занимались вместе, выстроившись тесными рядами в центральном зале Академии.

Самыми суровыми были уроки воздушной акробатики, придающей китайской опере ее внешнее великолепие: сальто и кувырки приходилось осваивать без сеток и креплений. Понаблюдав за легкими и изящными сальто других учеников, я очень захотел освоить их. Порадовавшись моему энтузиазму, Учитель велел Юань Тину и Юань Луну научить меня этому трюку.

Они без церемоний схватили меня за пояс и перевернули в воздухе. Комната вокруг: меня внезапно завертелась, а пол оказался в опасной близости к голове.

- В следующий раз отводи руки подальше назад, - сказал Самый Старший Брат.

- Держи шею и голову прямо, - добавил Юань Лун. И они предложили мне попробовать самому. Это был единственный, полученный мной урок столь эффектного и опасного - трюка.

После нескольких самостоятельных попыток, выполненных под пристальным наблюдением Учителя, мне удалось неуклюже приземлиться на ноги, пережив перед тем несколько болезненных и пугающих падений. Впрочем, я был счастливчиком, так как отделался лишь несколькими ушибами, ударами головой и случайно вывихнутой ногой. Так везло далеко не многим. Даже если случалась по-настоящему серьезная травма, рядом просто не было врача, который мог бы предотвратить опасные последствия.

В целом, Учитель рассматривал травмы и болезни как попытку увильнуть от занятий; он считал, что если ученик в состоянии ходить, то может и прыгать. Все, кроме полной искалеченности инвалида, было для него, так сказать, просто слабой отговоркой.

Однажды во время выполнения кувырков в воздухе один из младших мальчиков отошел в угол и присел там, что немедленно привлекло внимание Учителя. Еще рано утром этот малыш жаловался Самому Старшему Брату на головокружение. Тот успокоил его, заверив, что все объяснит Учителю.

Однако Учитель не захотел выслушивать никаких оправданий.

- Почему ты сидишь, мальчик? - ледяным, презрительным тоном спросил он.

- Учитель, он предупредил меня, что плохо себя чувствует, - сказал Юань Тин, встав между мальчиком и Учителем, Учитель взглянул на Самого Старшего Брата с удивлением: Юань Тин никогда прежде не становился на пути Учителя. Впрочем, этого не делал никто.

Жестом отстранив Юань Тина, Учитель поднял заболевшего ученика на ноги.

- Сделай дюжину кувырков, и тебе станет лучше, - предложил он.

Совет Учителя был равнозначен приказу, и потому мальчик потер лоб и попытался перевернуться в воздухе.

Ему удалось сделать два неловких кувырка, а на третьем его занесло вбок он ударился головой об угол стола и рухнул на пол без сознания. Все в ужасе замерли. Из раны на виске мальчика сочилась кровь. И он не шевелился.

Вы можете решить, что за такой серьезной травмой, без сомнений, последовал немедленный звонок в больницу. Однако вместо этого Учитель наклонился и проверил пульс ученика.

- Юань Тин, принеси мою сумку, - спокойным голосом потребовал он.

Самый Старший Брат с побледневшим лицом направился в комнату Учителя и вернулся с небольшой кожаной сумкой, где Учитель держал аптечку первой помощи, пригодную для всех случаев жизни. Из сумки была извлечена горсть табачных листьев, которые Учитель прижал к ране, чтобы остановить кровотечение.

- Перенесите его в сторону, - сказал он Юань Луну и Юань Таю. Старшие братья молча подняли тело мальчика и уложили его к стене. Вскоре занятия продолжались, как обычно. Через четыре часа мальчик пришел в себя, морщась от головной боли.

- Учитель, он очнулся, - сказал Юань Тин.

Учитель подошел к мальчику и помог ему подняться на ноги.

- Пока ты спал, остальные тяжело трудились, - резко произнес он. После обеда ты покажешь им, что может делать тот, кто хорошо отдохнул.

Мальчик слабо кивнул и вместе со всеми отправился на обед, опираясь о плечо Самого Старшего Брата. Я заметил выражение лица Юань Тина. Его взгляд был суровым.

Он был полон ненависти.

Школьный обед был существеннее завтрака: суп из тофу и свежих овощей, а на второе - рис с рыбой. После еды нас наконец-то отпускали в уборную, а затем начиналась самая важная - и самая мучительная - часть наших тренировок: упражнения на развитие гибкости. Оперные артисты должны уметь выполнять полный шпагат, как горизонтальный, на полу, так и вертикальный, когда нога поднимается к голове. Мы осваивали шпагаты, растягивая ноги у стены, на полу - повсюду. Как только начинались занятия, комната наполнялась стонами - следует признать, это было невероятно больно.

Хуже всего было то, что, если ты не мог выполнить шпагат самостоятельно, Учитель наказывал Самому Старшему Брату прижимать твое тело к полу, пока не начинало казаться, что все кости вышли из суставов. Если Самый Старший Брат не справлялся с этим сам, он подзывал других старших учеников, и те разводили твои ноги в стороны, а он продолжал давить сверху. Крики и слезы не имели никакого значения: рано или поздно ты все-таки оказывался в шпагате.

Это был настоящий кошмар. Все это может показаться ужасным, но со временем каждый начинал испытывать радость, слыша чужие крики, так как это означало, что мучают кого-то другого, а не тебя. Бог ты мой, это действительно было страшно! Тренировка тянулась долгие часы, после которых попытки пройтись, присесть и даже просто встать становились агонией. Покончив со шпагатами, мы переходили к стойкам на руках. Считается, что, стоя на руках, артист оперы должен чувствовать себя так же уверенно, как на ногах, и потому нам недостаточно было научиться выполнять короткую стойку на руках, какую может сделать любой подросток. Учитель требовал, чтобы его ученики могли оставаться в стойке на руках не менее получаса кряду. Через пятнадцать минут руки слабели, в голове начинала стучать кровь, а в желудке все переворачивалось. Но мы просто не могли допустить слабинку.

Дрогнувшая рука или нога тут же ощущала хлесткий удар ротанговой трости Учителя, и горе тому ученику, который позволял себе упасть!

Впрочем, в каждое мгновение Учитель мог уделять внимание только одному ученику, и, когда он был занят совершенствованием чьей-то позы (со скоростью одного удара в секунду), один из старших братьев незаметно выгибал тело и опирался ногами о стену. Затем то же самое делали и остальные. Разумеется, это длилось лишь до тех пор, пока Учитель не разворачивался - и тогда он видел только ряд невинных и исполнительных учеников, вытянувшихся вверх ногами в стойке "смирно".

После занятия мы разбивались на две группы - впрочем, после многочасовых шпагатов мы и так чувствовали себя разбитыми. Одних учеников отправляли по хозяйственным делам (мыть посуду, прибирать в зале или ухаживать за святилищем предков), а остальные переходили к пению или урокам обращения с оружием.

Затем был ужин: более обильный вариант обеда. Мы всегда старались задержаться за столом подольше, так как по сравнению с тем, что ожидало нас после ужина, все физические терзания дня казались прогулкой по пляжу.

Как только посуда была убрана, мы молча переходили по коридору в большую комнату, уставленную партами и стульями. У стены стояла черная доска, чаще всего покрытая неприличными надписями, редкими рисунками и нелестными шаржами на старших братьев (а временами, когда кто-то из нас ощущал прилив храбрости, - и на самого Учителя).

Впервые войдя в эту комнату, я почувствовал себя так, будто меня предали. Это был класс! Я ничего не имел против тренировок, даже если плакал от усталости или получал трепку, когда того заслуживал, - но уроки! Это было выше моих сил.

К счастью, подобные чувства испытывал далеко не я один. Никто из учеников Ака- демии не был любителем наук, а попытка запереть полсотни ерзающих детей в одной комнате с доверчивым преподавателем гарантировала неприятности. Обычно уроки посвящались самым скучным предметам: чтению, письму, классической литературе и китайской истории. Большая часть преподавателей состояла из старых школьных учи- телей-пенсионеров и юных, наивных выпускников колледжа. Нашего Учителя не было, так как в это время он покидал Академию, чтобы поиграть в азартные игры или навестить старых друзей. Есть одна поговорка о мышах и котах и о том, что вытворяют первые, когда последних нет рядом...

Итак, едва наш бедный преподаватель заводил своим сухим учительским голосом нудную лекцию, мы делали все возможное, чтобы вывести его из себя. Учебники падали .на пол; за спиной учителя строились рожи; весь класс разражался взрывами хохота; тут и там летали бумажные шарики; младшие ученики начинали бороться, пока их не разнимали старшие. Девочки громко болтали друг с другом, не обращая никакого внимания ни на доску, ни на нацарапанные на ней тоскливые строки, сменившие наши намного более занятные рисунки. Если преподаватель повышал голос, мы просто заглушали его своим ревом.

Конечно, если Учитель возвращался рано, он обнаруживал нас чинно и смирно сидящими за партами - в классе было окно, выходившее прямо во двор, а все мы обладали острым зрением и слухом.

Учитывая скудную оплату, предлагавшуюся Учителем, не так уж легко было найти преподавателей, готовых терпеть такое обращение. Вы бы тоже вряд ли согласились за гроши проводить занятия для непослушных учеников, которые относятся к вам как к грязи под ногами. За время моего пребывания в Академии мы выжили из нее одиннадцать учителей, и ни один из них не продержался больше года. Единственное, чему мы научились, была фраза:

"Добрый день, учитель!" Нашего класса хватало только на это, после чего наступал полный хаос.

Временами, когда мы покидали пределы Академии, нам встречались одетые в школьную форму мальчики и девочки - примерные дети, которые посмеивались над нашими нищенскими одежками. Все наши мальчики были аккуратно острижены наголо, а девочки носили короткие волосы и скромные платья. Но даже в тех случаях, когда они дразнили нас, мы ничуть им не завидовали. Нам никогда не приходилось даже задумываться о том, что значит ежедневно ходить в школу, сидеть в классе и зубрить уроки. Эти ребята не имели с нами ничего общего. Наша жизнь была целиком посвящена выживанию. Каждый считал счастливым и удачным тот день, когда Учитель ни разу его не ударил, - и это было единственное, что имело значение.

Если Учитель пребывал в благодушном расположении духа, после уроков проводилась еще одна тренировка - менее мучительная и более веселая, чем утренняя и послеобеденная. Именно на этих занятиях мы изучали такие интересные предметы, как кун- фу и искусство гримирования, а также правильного использования различных приспо- соблений и оперных костюмов. В целом, наши утренние, послеобеденные и вечерние занятия продолжались более двенадцати часов. Обучение было комплексным и включало множество различных умений - от кун-фу до накладывания грима. Прежде чем ступить на сцену, мы должны были стать специалистами во всех этих искусствах.

Тренировки могли тянуться до самого отбоя, который наступал в полночь. Все ученики, от шестилетних новичков до Самого Старшего Брата и Сестры, подчинялись одному распорядку: занятия с 5 утра до 12 часов. ночи, затем шесть часов на сон и вновь тренировки - изо дня в день, все семь дней недели. Свободное время было редкостью и поводом для праздника; возможность покинуть стены Академии выдавалась еще реже. Таким образом, до тех пор, пока мы не становились достаточно подготовленными для выступлений, серые стены Академии Китайской Драмы представляли собой весь известный нам мир.

Моей единственной связью с внешним миром была мама, которая приходила в Академию каждую неделю. Сначала я с нетерпением ждал ее прихода, так как в первое время пребывания в Академии больше всего скучал именно по ней. Лежа на полу и глядя в покрытый трещинами белый потолок спортивного зала, я вспоминал, как она пела мне вечерами колыбельные и готовила всякие вкусные блюда Я вспоминал, как славно было лежать на нижнем ярусе кровати, зная, что мама совсем рядом и они с отцом смогут защитить меня от любых опасностей.

Но, как это ни странно, спустя несколько месяцев мое отношение к ее визитам на- чало меняться. Я уже освоился с жизнью в школе, а беззаботные деньки на Виктория-Пик казались все более далекими. Навещая меня, мама приносила конфеты и пирожки, и я с удовольствием съедал их вместе с друзьями. Однако ее приход означал и то, что на меня обрушится вся нежность, накопленная ею за дни разлуки, Я был подрастающим мальчуганом, и потому объятия и поцелуи на виду у других учеников становились для меня настоящим унижением. Некоторых из них тоже навещали родственники: например, к Старшему Брату Юань Луну время от времени приходил дедушка, однако их встречи были короткими и простыми - дедушка справлялся о его здоровье, Юань Лун отвечал, что все в порядке, они немного говорили о семье и Академии, после чего дедушка уходил, поблагодарив Учителя за отменное обучение внука.

С моей мамой все было иначе. Она не только обнимала меня, как маленького, но и непременно делала кое-что совершенно невыносимое: помимо сумок с лакомствами она приносила с собой большие пластмассовые канистры с горячей водой. Попросив у Учителя большое металлическое корыто, она наполняла его водой и устраивала мне ванну, оттирала тело от грязи и мыла голову. Я был самым чистеньким ребенком в школе - но в то же время и самым униженным. После ее ухода, когда моя одежда еще была влажной, а волосы оставались обернутыми полотенцем, старшие братья зажимали меня в угол и каждый норовил высказать какую-нибудь глупость.

- Эй, маменькин сынок, с легким паром! - глумился Юань Лун. Не отставая от него, Юань Тай добавлял:

- Мамочка не забыла тебя перепеленать?

Другой старший брат вторил: - Наверное, она тебе и задницу подтирает?

Мне оставалось только скрежетать зубами и уходить прочь, так как в Академии существовало одно непреложное правило - конечно, там было множество правил, но это не стоило забывать никогда: нельзя поднимать руку на старшего брата, даже если он ударил тебя первым. Если он ударил тебя, ты, скорее всего, это заслужил, но если ты ударил его, можно считать, что ты ударил самого Учителя. А мысль о том, чтобы ударить Учителя, просто не могла прийти никому в голову - это было все равно что ударить Бога.

Однажды, когда мама вновь пришла с канистрами, я вырвал их у нее из рук и швырнул наземь.

- Никакой ванны, мама! - крикнул я. - Мне это не нужно. И особенно не нужно, чтобы ты меня мыла. Я в состоянии помыться сам.

Потрясенная мама молча смотрела на меня. Я всегда был грубияном, но обычно пререкался с отцом (что приводило к вполне предсказуемым результатам) и никогда не был невежлив с матерью. Она ничего не сказала, просто безмолвно кивнула и присела, чтобы раскрыть сумку с едой. Когда она развязывала узлы, я заметил, что ее ладони распухли, покраснели и стерты почти до крови. И тогда я вспомнил долгий пеший путь от нашего дома на Виктория-Пик к автобусной остановке, еще более длительную поездку по горной дороге, очередь на паромной пристани и переполненные извилистые улочки на пути от пристани Коулуня к Академии.

Мама кипятила воду для ванны в кухне резиденции посла и больше часа тащила ее на себе, чтобы принести мне. Она делала это каждую неделю - а я только что заявил ей, что все ее хлопоты, усилия и страдания никому не нужны. Я сжал в руках мамины ладони и крепко обнял ее.

- Прости меня, мамочка, - сказал я. - Я... Я просто не сообразил, что мне действительно пора помыться. Искупай меня.

Я улыбнулся ей. Она на самом деле была лучшей на свете мамой. И она улыбнулась в ответ. В тот день после ее ухода старшие братья, как обычно, принялись издеваться надо мной.

- Как искупался, дорогуша? - поинтересовался Юань Лун, напуская на свое круглое лицо притворную материнскую заботу.

Я взглянул на него и поморщился.

- Замечательно, Старший Брат, - сказал я, растирая полотенцем мокрые волосы. - Знаете, ребятки, вам тоже стоит об этом подумать - кое-кто здесь по-настоящему воняет.

Челюсти у них отвалились до самого пола, а я зашагал прочь, мурлыча под нос одну из маминых песен, - полотенце в одной руке, сумка с гостинцами в другой.