ТРЕТЬЕ ПРОЩАНИЕ

Мое ощущение не обмануло меня. Эпоха оперы действительно закончилась. Юань Лун верно описал основные тенденции, но я по-настоящему ощутил это только после падения власти Учителя. Из фундамента китайской народной культуры опера превратилась в причудливое традиционное искусство, которым наслаждались только знатоки и пожилые люди. В современном Гонконге уже не оставалось места для таких заведений, как школа Учителя Ю, а методы обучения Академии Китайской Драмы все чаще считались устаревшими и даже варварскими. В том быстром и обращенном лицом к будущему стиле жизни, к которому переходил новый Гонконг, необходимым условием выживания становилось настоящее образование, основанное на буквах и цифрах.

Наше поколение учеников было последним из тех, что выросли в опере; мы были последними, кого отделяли от улицы только владение боевыми искусствами и умение играть в театре. Я не могу сказать, что сожалею о том, что эта эпоха закончилась. Я смотрю на современных молодых людей, вижу, на что они способны, и думаю о том, что стал бы таким же, родись я двадцатью годами позже. Я знаком с тем, как пользоваться кинокамерой, как руководить съемками и исполнять обязанности режиссера, но ничего не смыслю в трехмерной анимации или оцифрованных изображениях - во всем том, благодаря чему возникает голливудский кассовый фильм... Что ж, из мальчика, едва знакомого с математикой, я превратился в мужчину, не имеющего ни малейшего представления о компьютерах.

Я умею делать все только так, как меня учили: по-настоящему, вкладывая в это всю свою жизнь и ставя на кон свою репутацию. Я утешаюсь мыслями о том, что в один прекрасный день все же смогу освоить компьютерную графику.

Однако ни один голливудский режиссер никогда не научится прыгать на бетонное покрытие с высоты ста футов - и оставаться в живых.

По мере того как ученики один за другими уходили, а Академия приходила в упадок, мы уже не могли закрывать глаза на неизбежное. Прежних поводов для представлений, на которые раньше полагался Учитель, - свадеб и праздников в парке развлечений Лай Юань - тоже становилось все меньше и меньше. Другие школы закрывались, профессиональные оперные труппы разваливались, а опытным и талантливым людям, которые внезапно лишились своего ремесла, не оставалось иного выхода, как податься в кино. Мы с остальными старшими братьями несколько лет работали на компанию братьев Чжоу и на другие студии в качестве младших каскадеров. Однако переход от насыщенных переживаниями оперных выступлений к кинопромьппленности означал также и резкое усиление конкурентной борьбы за рабочие места.

Прежде нам всегда находилось занятие, но теперь Учитель с большим трудом подыскивал для нас новую работу. И, несмотря на все способности и мастерство, ни один из нас еще не сумел добиться выдающегося положения. Казалось, что Счастливчики - звезды нашего крошечного и постоянно уменьшающегося мирка - были обречены на то, чтобы полностью затеряться в огромном и стремительном мире кино.

Я был очень обязан своему Учителю, и все же решил, что мне тоже пора уходить. Я понимал, что смогу найти что-то получше той жалкой работы, какую удавалось находить для нас ему. Я знал, что мое предназначение совсем не в том, чтобы оставаться в толпе статистов или быть безымянным каскадером. Я не уходил раньше, так как прекрасно понимал, что не буду иметь никаких шансов в вырвавшейся толпе - теперь таких, как я, было очень много, и все они состязались за все более неуловимые возможности.

Рассказывая об этом Учителю, я не тратил лишних слов, зная, что он отнесется с уважением только к чистой правде. Большинство других Счастливчиков, вместе с которыми я рос, уже ушли. Я оставался в школе, так как был предан Учителю и не хотел оставлять Юань Бяо одного. Но теперь он вырос, а Учителю, как и всем остальным, приходилось смотреть в глаза фактам.

Учитель воспринял весть о моем уходе с усталым пониманием. Он вынул из измятой пачки сигарету, прикурил ее и глубоко, затянулся:

- Хочешь сигарету, Юань Ло?

Я неловко переминался с ноги на ногу и покачал головой. - Помнится, когда-то мои сигареты тебе очень, очень нравились... - сказал он, погрузившись в воспоминания. - Что ж, когда разум готов, тело должно следовать за ним. Желаю тебе удачи.

Я провел рядом с этим недоступным и властным человеком целых десять лет, и он никогда не позволял себе иных проявлений доброты, чем сухая улыбка или поглаживание по голове.

Только что я сказал ему, что ухожу и мы, возможно, никогда больше не увидимся, а он вел себя так, будто я просто отправляюсь на прогулку во дворе.

Разлука не вызвала у меня ни боли, ни слез. И все же это натянутое расставание и скупое пожелание удачи оставили во мне глубокое и неослабевающее ощущение потери. Мне не хотелось оставаться здесь дольше, и я взвалил на плечо свою сумку.

- До свидания, Учитель, - сказал я и развернулся. Учитель подошел к дверям проводить меня.

- До свидания, сынок, - сказал он.

Затем дверь закрылась, и только прозрачно-голубой сигаретный дым напоминал о том, что только что здесь стоял Учитель.