СЕМЕЙНЫЕ ИСТОРИИ

Такова история моего рождения.

Во всяком случае, именно так описал ее мой отец.

Однако за каждой историей кроется еще одна, и спустя многие годы я узнал нем- ного больше о нашей тайной истории - о том, что именно мои родители оставили в Китае после переезда в Гонконг, и о причине того, почему я оказался таким особенным, что со мной нельзя было расстаться,

Увидев на фотографии моего отца в молодости, вы с первого взгляда решили бы, что это очень сильный и невероятно гордый человек - и, без сомнений, оказались бы правы. Папа появился на свет в китайской провинции Шаньдун, на землях прославлен- ного "Северного клана", где родилось множество легендарных воинов и мастеров бое- вых искусств. Его семья была чрезвычайно уважаемой, и с самого детства все прочили ему великое будущее.

В те дни Шанхай был азиатской столицей моды. В этом городе можно было най-ти лучших людей Китая и самые великолепные творения этой страны. Искусство, мода, философия и само общество достигли здесь высот совершенства. Семейство Чанов с трехлетнего возраста воспитывало своего многообещающего сына в стремлении сде- лать из него одного из вождей общественной жизни. Повзрослев, он женился на девуш- ке из другой уважаемой семьи.

Я не знаю наверное, был ли он счастлив в то время, но мне кажется, что да. Отец и его супруга поженились с полного одобрения их кланов. Они делили друг с другом кров и хозяйство. И у них были дети.

Я узнал об этом лишь несколько лет тому назад. Мне было известно, что отец всегда посылает кое-какие деньги родственникам в Китае - по его словам, то брату, то сестре. Я никогда не видел этих членов нашей семьи, и потому у меня не было никакого повода задавать дальнейшие вопросы. Я вообще не очень-то любопытен.

Однако потом случилось нечто, что против моей воли возбудило у меня любо-пытство. Я просматривал только что принесенную почту. Ничего интересного: счета, приглашения... и письмо с Материка без обратного адреса на имя моего отца. Его не было дома, и я внезапно почувствовал, что хочу узнать больше об этой тайне - хочу найти ответы на никогда не обсуждавшиеся вопросы о моей родне. Я распечатал кон-верт.

"Дорогой отец..." "Дорогой отец"?! Но это письмо отправил не я. Я еще раз взглянул на конверт: на нем значились наш адрес и имя отца. В конверте нашлось и кое-что еще: фотография трех взрослых мужчин. Далее в письме говорилось: "Мы очень скучаем..."

Мои братья. Сыновья моего отца. Я никогда прежде не видел их. Когда отец вер- нулся домой, я швырнул ему письмо.

- Что это значит? - выкрикнул я. - Кто эти люди?

Лицо отца окаменело.

- Тебе не следовало знать об этом, Джеки, - тихо сказал он. - Не стоило тебе об этом знать. - И он забрал письмо и фотографию.

Мы никогда больше не говорили об этом. Так я узнал о том, что у меня есть сводные братья. Оставшаяся часть этой истории достаточно туманна. Насколько мне из-вестно, она связана с японцами. Когда японская армия оккупировала Китай, в стране началась полная суматоха, Китайцы воевали с китайцами, а Шанхай - город, который называли "Жемчужиной Азии", превратился в город страха. Семья моего отца потеряла все, что у них было. Более того, отцу пришлось расстаться с сыновьями и женой.

Думаю, его первая жена погибла в той войне....

В то время моя мать тоже жила в Шанхае. Она была родом из очень бедной се-мьи, и потому не получила такого блестящего воспитания, как отец. И она тоже была замужем. Подобно моему отцу, в смятении войны ей пришлось оставить мужа и семью.

Скрываясь от японских солдат и собирая еду среди отбросов, она убежала от это-го ужаса и, преодолевая опасности, пешком добралась до побережья. С моим отцом она познакомилась в провинции Шаньдун - на родине моих предков. Война сделала их равными, несмотря на разницу в происхождении: оба были беженцами и продолжали оплакивать своих близких. Отцу каким-то образом удалось проникнуть вместе с мамой на лодку, которая тайно унесла их прочь от Материка. Вскоре после безопасной высад-ки в Гонконге они поженились, а через некоторое время на свет появился я.

В детстве они все время повторяли мне, что я - их единственный сын и особен-ный ребенок. Отчасти поэтому я был так потрясен, когда узнал, что у меня есть братья. Однако это потрясение было только началом.

Сейчас мама уже очень стара, и, хотя моя жена всегда помогала мне заботиться о ней, стало ясно, что нужно найти кого-то, кто присматривал бы за ней постоянно и жил в доме моих родителей в Австралии.

Однажды, когда я отправился навестить их, дверь открыла незнакомая женщина, Она не представилась и просто провела меня к матери, но ее лицо показалось мне странно знакомым. "Мама, кто эта новая экономка?" - спросил я. Мама несколько се- кунд молча смотрела на меня и наконец сказала: "Это не экономка. Сынок, познакомься со своей сестрой".

Даже сегодня я не знаю всех подробностей. И не думаю, что хочу их знать. Оп-нажды мама поведала эту историю моему менеджеру Вилли, и тот с восторгом заявил мне, что из этого мог бы получиться потрясающий сюжет для фильма. Я ответил, что не стану снимать такой фильм, даже если это действительно фантастический сюжет. Мне совсем не хочется внезапно узнать, что у меня есть и другие братья или сестры, что мой отец - не мой отец, или мама - не моя мать.

История нашей семьи должна оставаться там, где она сейчас в прошлом. Однако я надеюсь, что теперь вы понимаете, почему мои родители не смогли расстаться со мной. У них были другие дети, затерявшиеся в ветвях семейных отношений и историче-ских событий, однако кто мог знать в те времена, удалось ли им пережить войну? Кроме того, я был их единственным общим сыном - единственным ребенком Чарльза и Ли Ли Чанов.

Временами я задумываюсь о том, каково было бы знать о существовании свод-ных братьев и сестер еще в детстве. Впрочем, быть единственным ребенком - большое преимущество в том, что касается отношений с матерью. Не вступая в состязание с братьями или сестрами, я безраздельно владел вниманием мамы - разумеется, это и было именно то, чего мне хотелось. Ребенком я часто наблюдал за матерью, занимавшейся хлопотами по дому, на которые уходил весь ее рабочий день. Большую часть времени она проводила в прачеч-ной: стирала, отжимала и гладила белье. Я ползал по полу, сдергивал вниз простыни" совал в рот куски мыла и путался под ногами именно в тот момент, когда она перено- сила горячую воду от водопроводного крана к тазу для стирки. Рано или поздно маме приходилось сделать то, что она всегда делала, когда ей нужно было немного покоя: на-полнить водой большую ванночку и усадить меня в нее плескаться и играть. Впрочем, с наступлением ночи со мной было ничуть не легче: беспокойно ворочаясь на своем ниж-нем ярусе, я вскрикивал и плакал всю ночь напролет. Крики не только будили моих ус-тавших родителей, но и временами просачивались наверх, в спальню хозяина, и мешали терпеливой, но отличающейся чутким сном жене посла. Можно представить, как сму-щались мои родители, когда жена их хозяина спускалась в ночной рубашке и халате в комнату прислуги и - очень вежливо - просила их успокоить своего капризного ребенка.

Когда такое случалось, маме приходилось выносить меня в садик на заднем дворе особняка и укачивать на руках, одновременно отмахиваясь от москитов соломенным веером. При этом она напевала нежную мелодию без слов, пока я наконец-то не засыпал.

Любой ребенок считает свою маму лучшей на свете, но моя мама действительно лучше всех. У нее нет образования, и она не сделала карьеры; это твердо следующая традициям китаянка, посвятившая всю свою жизнь мужу и сыну. Я не припомню, чтобы она проводила время в развлечениях, пользовалась косметикой или модно одевалась. Я не могу вспомнить ни единого случая, когда она просто потратила бы деньги на себя - все предназначалось для семьи. Даже сейчас, когда я в состоянии купить ей что угодно, она носит одежду, купленную лет сорок назад. Однажды, когда я приехал к ней в Австралию, она неожиданно повернулась ко мне и сказала:

- Сынок, у тебя найдутся сто двадцать долларов?

Это был очень необычный вопрос.

- Что за странная сумма, мама? - Если ты дашь мне сто двадцать долларов, - ответила она, - я превращу их в тысячу.

Я заморгал глазами и поинтересовался:

- Как это?

Моя мама была чудесной женщиной, но отнюдь не волшебницей - и никогда не проделывала фокусов с деньгами.

Она улыбнулась: - Увидишь.

Мы вышли из гостиной и прошли по коридору в ее спальню.

- Сними-ка вон тот чемодан, Джеки, - попросила она. Я приподнялся на нос-ках и, покряхтывая, стащил вниз чемоданчик. Он был почти новенький - я сам недавно купил его маме, но она никогда не пользовалась им во время поездок, предпочитая ста- рые потертые сумки, которыми мои родители обзавелись еще в Гонконге. Внутри хранилась одежда, которую мама уже не носила, но никак не решалась выбросить, Отложив в сторону пару старых свитеров, она вынула огромную пачку мятых и поблекших банкнот. Я ошеломленно уставился на них. Ни один из билетов не превышал номиналом двадцатки - там были сотни бумажек в один, пять и десять долларов на общую сумму 880 долларов.

Эти деньги мама собрала за двадцать лет работы экономкой - главным образом благодаря чаевым, полученным от послов, президентов и членов парламента, которых она обстирывала и чью одежду приводила в порядок.

- Мама, дай мне эти деньги, а я дам тебе десять тысяч в австралийской валюте. Обмен состоялся. И знаете, что случилось потом? Тем вечером мы устроили вечеринку для друзей и потратили все мамины сбережения. Двадцать лет жизни моей мамы - и мы проели их за один вечер.

Ранее я сказал, что быть единственным ребенком в семье означает иметь множество преимуществ. Однако в этом есть и свои недостатки, и большая часть из них была связана с отцом. Интересно, насколько легче было бы мне в детстве, если бы я смог раз- делить бремя надежд своего отца с братьями и сестрами?

Дело в том, что у папы, как и у его предков из Шаньдуна, было сердце воина - зто был человек огромной решимости и отваги. Он очень гордился тем, что сумел спра- виться со всеми преградами, воздвигнутыми перед ним судьбой, со всеми трагедиями, страданиями и долголетним изнурительным трудом. "Японская армия завоевала Ки- тай, - часто восклицал он, - но ей никогда не покорить китайцев! Вот почему наша цивилизация существует уже тысячи лет, Для китайцев страдания - все равно что рис; они только делают нас сильнее".

Из этого следовал достаточно пугающий вывод: страдания дисциплинируют, они являются основой мужества. Таким образом, чтобы стать настоящим мужчиной, чело- век должен как можно больше страдать,

Поскольку мое появление на свет обошлось так дорого, отец был особенно непреклонен в своем стремлении воспитать меня по-настоящему дисциплинированным человеком, даже если для этого ему придется постоянно понукать меня. По утрам он поднимался уже тогда, когда рассвет был лишь тонкой, как волос, полоской света над горизонтом, а мама еще дремала. Мягко соскакивая с верхнего яруса кровати, он сурово тряс меня: "А Пао, уже утро. Вставай, вставай".

Если я начинал хныкать или упираться, он просто хватал меня за пояс и вытаскивал из постели вместе с ворохом простыней и одеял. В удачные дни я успевал поджать ноги прежде, чем остальные части моего тела шлепались на пол. Когда же это не получалось, я учился падать - полезные уроки на будущее.

Как только оба более или менее просыпались, мы отправлялись в прачечную и плескали воду на лицо и грудь. Вода всегда была ледяной, и от утренней прохлады я покрывался гусиной кожей. Однако мерз я не слишком долго. Как и все беженцы, мой отец был мастером на все руки и самостоятельно достиг большого искусства в плот- ничьем деле и изготовлении различных безделиц. Из ненужных досок и разного хлама - мешков для риса, веревок и больших жестянок, которые все еще источали запах рас- тительного масла, - он сделал импровизированную спортивную площадку, и мы встречали рассвет такими активными тренировками, что я едва переводил дыхание и обливался потом. Мы бегали, поднимали мешки с песком, занимались армейской зарядкой и проводили долгие часы, упражняясь в боевых искусствах. Мне было всего-то четыре-пять лет, но отец уже тогда обучал меня основам северного стиля кун-фу.

Может показаться странным, что такого маленького мальчика учили драться, но не следует забывать, что для нас, китайцев, кун-фу является не только средством самообороны. В определенном смысле история кун-фу представляет собой историю самого Китая. По легенде, кун-фу было придумано Бодхидхармой - монахом, который пришел в Китай из Индии, чтобы проповедовать учение Будды. Когда Бодхидхарма добрался до великого храма Шаолинь, скептически настроенные монахи прогнали его. Он поселил- ся в небольшой пещере неподалеку от храма и медитировал в ней почти десять лет. Долгие годы шаолиньские монахи с благоговением наблюдали за тем, как Бодхидхарма сосредоточенно, не засыпая и даже не моргая глазами, всматривается в стену своей пе- щеры. Спустя девять лет его взор пробил в стене дыру, сквозь которую показался свет.

Благодаря такой демонстрации силы его учения монахи признали Бодхидхарму великим учителем. "Научи нас тому, как стать похожими на тебя", - просили они. И тогда Бодхидхарма открыл им величайшую мудрость буддизма и возможности меди- тации, но потом обнаружилось, что, несмотря на все их усилия, монахам просто не хва- тало сил, чтобы противиться сну и другим искушениям. По этой причине Бодхидхарма создал руководство под названием "Трактат об изменении мышц и сухожилий", где описал ряд упражнений, укрепляющих тело и разум.

Со временем монахи Шаолиня превратили эти упражнения в китайское кун-фу. В вольном переводе "кун-фу" означает "искусство", но в период Династии Тан, который называют "героической эпохой" Китая, кун-фу разделилось на множество различных искусств: в Южном Стиле основное внимание уделяется надежным оборонительным стойкам и мощным техникам удара кулаком, а в Северном - подвижности, акробатическому мастерству и динамичным ударам ногами, часто во вращении. Когда император Ван Шидзун из Династии Тан столкнулся с крестьянским восстанием, мятежников подавили именно монахи-воины храма Шаолинь, а распространившиеся легенды об их мастерстве в кулачном бою превратили кун-фу в то искусство, которое должен знать каждый аристократ.

Хотя мастерство владения мечом, копьем и посохом всегда играло важную роль в китайских боевых искусствах, наибольшее уважение вызывали техники схваток без оружия. Железные кулаки и молниеносные ноги виртуоза китайского кулачного боя были смертельно опасны даже тогда, когда ему приходилось сражаться в одиночестве. В семнадцатом веке, после покорения Китая маньчжурскими завоевателями, изучение боевых искусств было объявлено незаконным, но дух кун-фу не погиб. Верные своему императору повстанцы собирались в подпольные общества, получившие название "Триад", и тайно совершенствовали искусство кун-фу.

К началу нашего века "Триады" превратились в широкую сеть революционеров, стремившихся свергнуть власть маньчжуров и их западных союзников и восстановить независимость Китая. Начало 1900 года ознаменовалось Восстанием Кулачных Бойцов, поднятым "Триадами", которые были уверены, что таинственное мастерство убережет их от пуль ненавистных захватчиков.

К сожалению, они ошиблись. Тысячи членов "Триад" были убиты, а остальным пришлось укрыться в Гонконге, на Тайване и даже на Западе.

В Китае кун-фу подавлялось на протяжении смены долгих поколений: мастера этого искусства умирали в изгнании, а опозоренные и сломленные "Триады" выродились в жестокие преступные банды. Однако подавление кун-фу в Китае привело лишь к тому, что оно распространилось по всему миру. Теперь кун-фу занимаются повсюду, где люди осознают, что это искусство воспитывает ведущие к подлинному совершенству черты характера: физическую силу, терпение, смелость и проницательность.

Мой отец верил в это сильнее, чем кто-либо другой. Он считал обучение кун-фу частью воспитания настоящего мужчины.

И, честно говоря, я стал для него большим разочарованием, Ленивый и нетерпеливый по характеру, вначале я упражнялся под его бдительным оком только из страха перед тем, что, если не буду этого делать, отец продемонстрирует свою технику на мне, незадачливом сыне. Хуже того, когда я наконец понял, что его уроки действительно де- лают меня сильным, крепким и пугающим противником для любого ровесника, кото- рый окажется достаточно глупым и встанет на моем пути, я воплотил в жизнь самый страшный кошмар отца: из тряпки я превратился в драчуна.

Я быстро выяснил, что драться довольно весело - разумеется, если ты побежда- ешь, - и вскоре драка стала одним из моих излюбленных занятий, вторым после еды (впрочем, с едой ничто не сравнится; даже сейчас я вряд ли смогу придумать нечто луч- ше вкусного и обильного обеда).

В свою защиту я могу сказать только то, что никогда не ввязывался в драку без достойного повода - по крайней мере, без такого повода, какой казался мне в том воз- расте достойным. Я уже говорил, что семья посла всегда была очень добра к нам, но этого нельзя было сказать о некоторых наших соседях. Мы были бедными китайцами - прислугой, жившей в доме богатого и знатного европейца. Другие ребята с Запада считали позорным тот факт, что жена посла поощряла игры своих детей со мной. Такие задиры завели правило приставать ко мне (что меня не очень огорчало) и к моим друзьям (а вот это было совсем другое дело). "Не трогай моих друзей. Никогда". Именно этому уроку я всегда желал научить другого с помощью кулаков, В то время моим лучшим на свете другом была младшая дочь посла, прелестная девочка, которая называла меня своим "дружком". Я принял это звание с гордостью, и любой, кто осмеливался вызвать у нее слезы, очень скоро уже был прижат к земле моим солидным весом.

К несчастью, рыцарские попытки защитить честь юной подружки ничуть не вол- новали моего отца. В первый раз, застав меня - покрытого синяками, но победно сия- ющего, - восседающим на вопящем соседском мальчишке, отец схватил меня за ши- ворот и отволок в дом.

- Папа, я победил! - выкрикивал я, заставив маму в тревоге выглянуть из прачеч- ной. - Па-а-апа, ай!

Молчание отца пугало меня больше, чем его крики. Когда он кричал на меня, я знал, что меня ждет просто взбучка, но боль не так уж меня волновала. В конце концов, она рано или поздно проходит, и после любой трепки я снова смогу делать что захочу. Но когда отец хранил молчание, я просто не знал, чего ждать.

Я понимал только то, что мне это вряд ли понравится. Мама следила за тем, как отец протащил меня по коридору - мимо нашей комнаты, где обычно проходили экзекуции, - и распахнул дверцу ниши для мусора.

- Что случилось, папа? Я ведь победил! - дрожащим голосом сказал я. Его глаза вспыхнули, и меня передернуло.

- Я учил тебя кун-фу не для того, чтобы ты избивал своих друзей, ледяным тоном произнес он. - Я учу тебя драться для того, чтобы тебе вообще никогда не приходилось драться.

- Он мне совсем не друг, - возразил я.

Лицо отца стало пунцовым. Не сказав ни слова, он втолкнул меня в нишу, наполненную скопившимся за день вонючим мусором. Я упал на колени и услышал, как он захлопнул и запер дверь за моей спиной. В коридоре мать что-то сказала отцу, а он рявкнул в ответ, после чего их голоса стихли вдалеке.

Я осмотрелся вокруг. Ниша была крошечной и тесной. Расставив руки в стороны, я мог бы коснуться противоположных стен - мог бы, если бы вдоль стен не выстроились мусорные баки и мешки. Крыши не было, и в отверстие вверху тонкой струйкой просачивался тусклый свет солнца. Я подозревал, что останусь здесь достаточно долго, чтобы увидеть и свет луны. Осторожно присев на пол и прислонившись спиной к запертой двери, я устроился как можно удобнее и попытался вздремнуть.

Слова отца не очень-то подействовали на меня. Когда я прыгнул на того забияку, моя подружка смотрела на меня как на героя. Если героям место среди мусорных баков - ладно, я готов считать это честью. Я жалел только о том, что пропущу ужин. Меня разбудил тихий стук. Проснувшись, я почувствовал, как в животе урчит от голода - даже в детстве мой организм требовал регулярного и обильного питания,

- Пао-Пао? - шептала из-за двери мама. - Посмотри наверх.

Над дверью ниши была узкая щель, оставленная для вентиляции. Моя мама не высокая женщина, но, приподнявшись на носках, она смогла дотянуться до этой щели указательными пальцами. Когда я поднял голову, прямо мне в руки упал белый шурша- щий бумажный пакет, который мама протолкнула в вентиляционное отверстие. Внут- ри был бутерброд: теплый и мягкий хлеб с жареным мясом.

Даже не поблагодарив ее, я жадно накинулся на еду и лишь одним ухом прислушивался к мягким звукам шагов мамы, удалявшейся по коридору к нашей комнате.

Я уже говорил, что моя мать - лучшая мама на всем белом свете.

На следующее утро я проснулся оттого, что дверь за моей спиной резко распахнулась и я вывалился в коридор. Поморгав глазами, я увидел над собой лишенное какого-либо выражения лицо отца.

- А Пао, уже утро. Пора вставать, - сказал он и потребовал, чтобы я помог ему вынести наружу тяжелые баки с мусором. Когда мы справились с этим, наступил рас- свет и пришло время поприветствовать солнце нашей обычной утренней зарядкой.