MAЛЕНЬКИЙ ХОЗЯИН

Я родился 7 апреля 1954 года и был единственным сыном Чарльза и Ли Ли Чанов. Они назвали меня Чан Кон Сан, то есть "Чан, родившийся в Гонконге".

Мне кажется, в том, что касалось имени, мои родители оказались совсем не оригинальными.

Возможно, они просто хотели отпраздновать то, что добрались до Гонконга и выдержали трудный побег от пыток на Материке. Гонконг был землей обетованной, обещавшей безопасность и процветание. Он был тем местом, где можно было начать новую жизнь.

По китайскому календарю 1954 год был Годом Лошади. Согласно суеверным представлениям, Лошадь является знаком энергичности, честолюбия и успеха хороший год, если ты родился мальчиком (но не такой уж благоприятный для девочки, так как традиционно считается, что родившейся в Год Лошади девушке трудно найти подходящего мужа). Мои родители радовались тому, что я появился на свет под таким удачным знаком. Разумеется, рождение в

Год Лошади вряд ли было случайным совпадением, так как еще до рождения я показал себя поразительно упрямым! Большинство младенцев появляется на свет через девять месяцев после зачатия, но я продержался на три месяца дольше, пока мать не обратилась к хирургу и тот не извлек меня, орущего и брыкающегося, путем кесарева сечения.

Возможно, именно мятежный характер заставил меня отказаться от того, чтобы вовремя присоединиться к родителям, хотя не исключено, что это было настоящим предвестием моего будущего. В конце концов, в животе матери я чувствовал себя вели- колепно: в моем распоряжении были уединение, сон и такое количество пищи, о каком только можно было мечтать, - тем более что ради всего этого мне не нужно было драться, работать или страдать. В целом, я могу утверждать, что те три дополнительных месяца были самым легким периодом моей жизни.

Во внешнем мире меня не ожидало ничего подобного. В 50-е годы Гонконг был нелегким для жизни и суетливым городом, а моя семья находилась на самой низшей ступени общественной лестницы - среди тысяч нищих переселенцев, сбежавших в эту британскую колонию после коммунистической революции на Материке. Однако, нес- мотря на крайнюю бедность, мы считали себя счастливчиками, так как выжили в ки- тайской гражданской войне, и были очень благодарны судьбе за то, что родителям уда- лось найти в этом новом и странном островном обществе хорошую работу. Многие из наших собратьев-беженцев прибыли в Гонконг, не имея ничего, кроме прикрывающей тело одежды и воспоминаний о том, что они оставили позади. На острове они селились в лачугах переполненных гетто и зарабатывали на жизнь изготовлением бумажных цветов и дешевых безделушек - или же прибегали к менее почитаемым обществом и более опасным занятиям.

Это было скверное время для бедняков (впрочем, разве для них когда-нибудь бы- вают хорошие времена?). С увеличением числа новых иммигрантов растущее сообщес- тво колонии разделилось на две группы: решительных и отчаявшихся. С одной сторо- ны, многие усвоили невыраженную словами философию этого города: трудись, и ты выживешь, заработаешь на жизнь и, быть может, даже разбогатеешь. Тем временем жизнь множества новоприбывших, населявших беднейшие районы города, представ- ляла собой голод, преступления и страх.

Мы принадлежали к первой группе - к числу счастливчиков. Вскоре после переезда на остров мои родители получили работу у посла Франции в Гонконге, доброго джентльмена и главы благожелательного и внимательного семейства. Отец стал пова- ром и подручным посла, а мать - экономкой в его доме. Таким образом, я появился на свет не на опасных улицах Нижнего Гонконга, а в особняке на прекрасных склонах Вик- тория-Пик, в доме для богатых, известных и могущественных, И для меня.

Я плохо помню этот особняк.

Мне вспоминается, что он был огромным и очень величественным. В гостиных болтали, попивали чай или слушали музыку хорошо одетые европейцы, а изредка и ки- тайцы; наверху размещались комнаты членов семьи посла большие залы с высокими потолками и окнами, через которые открывался вид на сияющие внизу огни города. Но я не часто бывал в этой части дома. Этот мир очень отличался от того, в котором жила моя семья.

Наше жилище находилось в задней части особняка и отделялось от свежего воздуха и солнечного света только крошечной дверью.

Открыв эту дверь и пройдя внутрь, вы оказывались в длинном и узком коридоре, протянувшемся на всю длину здания, - он был магистралью нашего мирка. За исклю- чением тех мест, откуда подавали блюда к обеду, коридор почти не освещался, и при перемещении по нему проще было полагаться не на зрение, а на обоняние и слух.

Проведем краткую экскурсию по этому миру...

 

Первая дверь справа: удары топорика, шипение и раздающаяся время от времени брань; запах жареного мяса и овощей, кипящих в душистом арахисовом масле. Конечно, это кухня, где отец проводил утро и послеобеденное время, занимаясь приготовлением блюд для семьи посла. Чуть дальше по коридору: мягкое "кап-кап" тонкой струйки во-ды и нежная мелодия напеваемой под нос народной песни - это прачечная, где моя мать отстирывала целые горы пушистых белых полотенец и тонкого, изысканного хо-зяйского белья. Наконец, запах благовоний, шерсти и матрацев, набитых высушенной травой, и мягкий шум дыхания младенца - комната нашей семьи, где спали все трое: я, мать и отец.

Это была крошечная комнатушка, которую вряд ли можно было назвать уютной. Окон в ней не было; стены и пол были чистыми, но совершенно голыми. Все предметы мебели отец сделал собственноручно, и их было не так уж много: двухъярусная кровать, несколько лавок и комод. Родители спали вдвоем на верхнем ярусе кровати, а я -.на нижнем, Лежа на верхнем ярусе, достаточно было поднять руку, чтобы коснуться по- толка, а для того, чтобы пересечь комнату от одной стены до другой, хватило бы четы- рех широких шагов.

Это был единственный дом, известный мне в течение первых шести лет жизни, и, несмотря на тесноту и простую обстановку, я был счастлив жить там. Вообще говоря, в то время я даже не представлял, каким везением было даже такое жилье.

В сравнении со следующим помещением, которое станет для меня домом, эта комнатушка показалась бы настоящим дворцом.

Впрочем, наша экскурсия еще не закончена. Если вы дойдете до самого конца коридора, то услышите гудение мух, а ваш нос поморщится от едкого запаха гниющей и разлагающейся пищи. Эта ниша в конце коридора была закутком для мусора, куда в те-чение дня сносили всякие бытовые отходы, чтобы ночью вынести их прочь.

Еще совсем маленьким я очень хорошо познакомился с этой комнатой, но о том, как это случилось, расскажу позже.

Я уже упоминал, что начал доставлять хлопоты своим родителям еще до рожде-ния. По моему мнению, ни один из моих безумных акробатических трюков не может сравниться с тем, что удалось сделать моей маме - выдержав целый год беременности, она родила вполне здорового ребенка весом 12 фунтов (~5,4 кг). Когда я наконец-то появился на свет, родители были просто потрясены. Отец говорил, что никогда прежде не видел та- кого огромного младенца. Они с мамой прозвали меня Пао-Пао, что по-китайски оз-начает "пушечное ядро". Я уверен, что мама очень радовалась тому, что ей не пришлось рожать меня естественным способом...

Однако за мое безопасное и эффектное появление на свет, конечно же, нужно было заплатить свою цену. Операция обошлась матери в 500 гонконгских долларов (около 26 американских), а сбережения моих родителей покрывали лишь малую долю этой суммы. Однако я, судя по всему, произвел, впечатление и на проводившую опера-цию женщину-хирурга, так как после родов она вышла к моему взволнованному отцу с одним предложением. Как она объяснила, у нее не было собственных детей и она знала, что у моих родителей нет денег. Если бы отец позволил ей "усыновить" меня, она с ра-достью оплатила бы расходы на операцию и пребывание матери в больнице, а также вручила бы моим родителям дополнительную плату в размере полутора тысяч гонконгских долларов.

Меня не так уж сердит тот факт, что отец долго и мучительно обдумывал это предложение. В те времена две тысячи гонконгских долларов были огромными деньгами, а дети бедняков часто оказывались на попечении богатых родственников или друзей. Быть может, это стало бы лучшим выходом, так как женщина-врач, несомненно, вырастила бы меня в роскоши.

Но я был единственным сыном своих родителей. Я был для них символом новой жизни в Гонконге. Я родился под счастливым знаком - и я был крупным, здоровым младенцем. Отец отправился домой, обсудил предложение врача с друзьями, и все они твердили ему одно: в этом двенадцатимесячном и двенадцатифунтовом малыше есть нечто особенное; если мне предназначено стать великим человеком, отец никогда не простит себе того, что отдал меня чужим людям.

Приятели отца одолжили ему денег на оплату больничных расходов, и, поблагодарив врача за искусную операцию и щедрое предложение, он забрал меня с мамой домой - в огромный особняк на Виктория-Пик.